Ёсць аўтабіяграфічныя кнігі, у якіх памяць настолькі закаханая ў сябе, што галоўным героем становіцца сам працэс успаміну. У Строцава не так.
Грамматика детства
О книге Дмитрия Строцева «Как выглядит смерть» (Варшава: Мяне Няма, 2026)
Поэт Дмитрий Строцев написал прозаическую, но от этого не менее лирическую книгу воспоминаний. Или, даже точнее, припоминаний, с наведением камеры крупным планом на предметы и пространства, на животных и людей. Грамматика языка отличает одушевлённое и неодушевлённое, но в грамматике детства, а именно её без спешки и насилия над памятью, восстанавливает Строцев, все существа и вещества — живые. Любое тело, биологическое или физическое, без разницы — всё, к чему можно прикоснуться взглядом и рукой — самостоятельное и живое. Взрослыми мы дотрагиваемся до мира как Фома, не веря миру на слово, нам нужно удостоверение, справка о рождении, смерти и воскресении. А в детстве вера в мир разлита повсюду тем неописуемым тёплым светом, от которого можно разве что счастливо щуриться. Каждое прикосновение — любопытство и знакомство, доверие и опыт.
Живое, т. е. единственное и именное, не хотящее стать нарицательным — у Строцева всё. Пространство тоже. Оно — открытое, на воздухе. Всё происходит на улице. Главная гетеротопия книги — двор детства. Он — микрокопия мира, а точнее, макро-. Потому что за двором — мира нет. Мир порой попадает туда — отголосками и занозами, и это, наверное, и называется взрослением, но в детском мире все и всё — первое, новое и чудесное, и тут же — своё. И без взрослого присвоения и собственничества.
Кто говорит в тексте Строцева? Слово «рассказчик» тут придётся взять в кавычки, потому что в этой книге больше вспышек и стоп-кадров, чем сюжетов, пусть повествование и движется нежно от глубокого детства в отрочество, в дали которого уже мерещится море юности. Повествование заканчивается первыми стихами — т. е. рождением поэта. Книга описывает жизнь до этого призвания.
Строцевский «нарратор» — не всезнающий голос, он не знает будущего своего героя, как не знал его когда-то и сам герой. В детстве нет ни прошлого, ни будущего, вселенная ещё не поражена дурной пространственной бесконечностью, а жизнь — временнóй. Жизнь просто лучится, чувственно и мысленно, при этом чувства ещё не приручены и не прикручены к «органам чувств», а мысли к общественно значимым темам.
Есть автобиографические книги, в которых память настолько влюблена в саму себя, что главным героем становится само воспоминание. У Строцева не так. То, что ему вспоминается — дороже и ценнее, чем акт воспоминания. Память пытается не расплескаться всуе размышлений.
Есть и другая угроза, кроме инертной рефлексии. У описания, которое реставрирует прошлое по кусочкам, всегда есть опасность превратиться в опись и перепись — в реестр вещей и людей, в пожелтевшую ведомость былого. Как избегнуть этой инвентарности, как не стать деловитым завхозом памяти? Когда Дима Строцев припоминает, на его стороне — бережное бессилие глаголов передать движение и состояние. И этим хрупким и храбрым глаголам сочувствуешь не меньше, чем герою. Всё происходит в настоящем времени, протягивающемся и незавершённом.
Надо ли говорить, что место действия — Беларусь, Минск и его окрестности? Да, и боком, вблизи детского взгляда, книга Дмитрия Строцева — свидетельство о том Минске 1960–1970-х годов, в котором ещё было столько деревенского и пустого, не застроенного зданиями и дискурсами. Сено на асфальте. Кроме двора в тексте Строцева — пустыри. Эти места — ничьи. И одновременно они находятся на конкретных улицах в конкретных районах Минска. И называния этих улиц и районов — не только и не столько топографическая референция, рассказчик не просто скидывает самому себе в детстве и нам сегодня свою геопозицию в прошлом. Не-минчанин не может и не должен знать и узнавать, где это находится и как соотносится с бывшим или сегодняшним Минском. Но читатель повторяет вслед за рассказчиком, про себя или вслух «Переулок Калинина», «Серебрянка», кинотеатр «Партизан», «Минское море» — и само это повторение имён собственных дороже локаций, которые они обозначают. Слова ведь не просто знаки, не просто указатели, а тоже тела и предметы, не менее материальные и осязаемые, чем другие вещи мира. Звук тоже плоть, и к ней тоже хочется прикоснуться. Поэты знают об этом из первых рук.
Слово «счастье» повторяется в строцевских воспоминаниях часто, слишком часто, и поэтому внизу на нечётных страницах книги дополнительно пропечатано: «Как выглядит смерть». Любимые мальчишеские игры строцевского поколения — в войну, и сама война тоже рядом: в беларуских лесах «Димка» с сотоварищами играет в ещё не заросших окопах и блиндажах Второй мировой. В книге Строцева умирает жук-плавунец, расчленяется мёртвый крот, потом гибнут одногодки, потом с афганской войны приходят первые гробы. После последних букв этой книги — паратекстуальная приписка: «сентябрь — ноябрь 2025». Это не дата для архива, а напоминание, что книга выходит во времена тьмы, и запечатлённое и одновременно распечатанное в ней счастье — крупинка надежды, что никакая тьма не бывает кромешной.
Генрых Кіршбаўм — прафесар-славіст Фрайбургскага ўніверсітэта, аўтар кнігі эсэ «Беларускі брыкалаж». Жыве ў Берліне.