Інтэрв’ю са Светай Бень і Жэнем Кучмейнам з нагоды рэлізу альбома “Карова Белая” запісала Аліна Крушынская. Яно выйшла ў эфіры Літрадыё ў жніўні 2026 года, а цяпер публікуецца ў расшыфраваным і крыху скарочаным варыянце.

 

— Привет слушателям Литрадио, которые подключились в этот пятничный вечер в эфир! Лето идет к финалу, последние теплые деньки и много всяких соблазнительных возможностей, как провести время. Но если вы все-таки выбрали подключиться и побыть с нами, то мы очень рады и благодарны. Сегодня в эфире Литрадио в гостях замечательные музыканты Света Бень и Женя Кучмейно, у которых неделю назад вышел новый альбом. Все это время я читала целую волну отзывов от людей, которые его слушают. Это была очень искренняя обратная связь, очень эмоциональная. И когда я читала, думала о том, что ваши слушатели — довольно смелые люди. Потому что, как мне кажется, для того, чтобы пропустить музыку из этого альбома через себя, прожить ее, нужно быть очень сильным и храбрым человеком. И потом еще поделиться откликом. И меня это тронуло. И я хочу узнать, как вы себя чувствовали всю эту неделю и что вы чувствовали, когда читали это? 

Света: Я чувствовала большую благодарность и соединенность с этими прекрасными людьми, которые, как ты верно сказала, наверное, очень смелые и добрые, сердечные люди, раз они не только послушали, но еще и что-то написали, да и вообще взялись что-то слушать. 

Женя: Я тоже неделю смотрел, была интересная реакция с разных позиций, и с технической стороны — как люди реагируют, как им саунд. Потому что много чего закладывалось. Закладываешь какую-то эмоцию и думаешь — считывается она или не считывается. И мне понравилось, что в основном то, что закладывалось, оно так и воспринялось. Это такая штука редкая, поэтому я тоже очень рад. 

— Я тогда тоже хочу признаться, что когда главред Литрадио предложил мне сделать это интервью, то я, конечно, очень обрадовалась. Но и немного испугалась, потому что все время, когда слушала альбом, я чувствовала сильный трепет, как будто бы меня так сильно это трогает, что я даже не очень понимаю, как об этом можно разговаривать. Эта музыка оставляет ощущение чего-то запредельного, будто ты встречаешься с чем-то, что через вас было явлено в наш мир из каких-то других измерений. И мой вопрос такой к вам: что вы сами чувствуете, когда у вас рождается песня? Какие это ощущения? 

Света: Радостные, потому что это же такие этапы: песня рождается, приходит в виде какой-то мысли или наброска, или словесной конструкции, или сразу в виде мелодической структуры. И ты такой: опа, вот сейчас будет рождаться песня! Она может вертеться в голове много дней и ночей, потом вылазит в конце концов как какой-то крот из земли или какая-то веточка, росток пробивается, или почка, которая распускается, или еще какое-нибудь банальное сравнение. Но вот она вылезла, и я не знаю, какая у нее дальше судьба, мне сразу хочется ее нести людям. И я ее играю в том виде, в каком она родилась, в таком немножко голом виде, то есть новорожденном. Иногда она так и путешествует, ковыляет с концерта на концерт, потому что мне очень хочется поделиться этой эмоцией, этим росточком. Но в данном случае в сотворчестве с Женей эта песня надевала всякие наряды, расцветала, взрослела, позволяла делать над собою какие-то операции и трансформации. Было очень интересно наблюдать за этим развитием, построением уже отдельного здания, совершенно другого, чем заложенный фундамент. Но как будто бы заложенный фундамент вел дальнейшее построение этой башни. И всегда было интересно, какой будет башня: воздушная или тяжеловесная, трехэтажная или стоэтажная. Было любопытно, из какого материала она будет построена. Было очень радостно, интересно, цікава и вдохновляюще. И все равно — фундамент как бы вел, а все остальное было делом сотворчества. 

Женя: Для меня это праздник. Знаешь, мало праздника в жизни. Когда появляется песня, когда первый раз сыграл и записал первый рифф, и понял, что она работает, дышит, что-то в ней уже есть — это праздник на весь день, Дед Мороз. У меня здесь больше инженерная часть и творчество в аранжировочном смысле. Я помню хорошо, когда получился финт, блуждающий в “По воде”, я понял: вот теперь произошел переход, мы справимся. Она не будет звучать как простой бард-трек. Этот бас тоже появился как-то странно. И я помню, что был целый день в празднике, просто это счастье такое жить. Отчасти за этим тоже гонишься. Почему хочется писать — чтобы это случилось. Без праздника не хочется существовать. 

— Женя, тогда следующий вопрос к тебе. А не было тебе страшно вмешиваться в Светины песни, брать ответственность и начинать их так преобразовывать?

Женя: Когда глядишь на ситуацию сбоку, конечно, страшно и стыдно. Думаешь: все-таки за слишком большое дело взялся — с артистом такого калибра работать. Но в процессе — это как опьянение мощное или, наоборот, суперотрезвление, или вместе взятое. Там нету этого страха, там как операция происходит. Ты в операционной камере как-то не боишься в процессе. Боишься перед операцией и даже после. 

— Света, а тебе страшно не было Жене отдавать песни? 

Света: Вообще, почему так часто у нас возникает слово страх? Это же все эксперимент, понимаешь? Увлекательное приключение. Разве увлекательное приключение может иметь плохие последствия? Может иметь неожиданные последствия, но, безусловно, они нас усиливают и делают нашу жизнь яркой. Это еще похоже на какой-то классный поиск. Как будто ты проходишь квест и знаешь, что ключ где-то есть, и ты его ищешь. И это так интересно! Ты полез туда — но там его нет. Сюда — тут какая-то ловушка, какой-то лабиринт. И в итоге ключ найден. Получилось, что мы ко всем песням нашли эти ключи, как будто прошли очень увлекательный, захватывающий квест. И что самое главное: это такой квест, который ты проходишь своими костями и запчастями человеческими, не понимаешь, что потребуется. Может, здесь — отдать какую-то часть души, здесь — вообще что-то сломать в себе непонятное, а тут — что-то в себе отыскать и открыть. Это просто неизвестные обстоятельства — что нужно отдать или что нужно найти для того, чтобы этот ключ был приобретен. Это очень интересно. 

— А не было у вас такого, что вы как-то радикально, по-разному видели некоторые песни и ты была не согласна с какими-то решениями, которые Женя предлагал?

Света: Практически нет. Просто на начальном этапе с каждой песней Женя мог предложить какой-то вариант. И я говорила: нет, слушай, как будто это не раскрывает песню, давай поищем еще что-то. Иногда я могла подсказать, куда поищем, а иногда не могла. И Женя искал абсолютно в какой-то зияющей пустоте. 

Женя: Да, у нас было много итераций. Можно два-три альбома выпустить из вариантов. Мы и вместе искали, и я в одного искал. Бывали случаи, что я в одного искал и просто не показывал ничего. Но потом Света приезжала, я что-то показал, а оно и сработало. В песне “Слово” я вообще выкинул концепт с таким басом и структурой. Но Света сказала: так он самый прикольный. Я говорю: хорошо, давай тогда будем с этим работать. Мы создали ситуацию, что время на это есть. Его, может, меньше было, чем я бы хотел, но время было. Я никуда работать не пошел, был на студии, в которой могу заниматься 24/7. И когда ты погружен только в один материал, тогда можно все время менять. И мы меняли. Не получилось так, что договорились, как мы это делаем, записали как группа, и дальше уже чисто инженер [работал]. Это был поезд до последнего момента. 

— Вы уже немного рассказывали, что не так уж просто давалась работа, начиная с того, что вы в разных местах находитесь. И что ты, Женя, в таких спартанских условиях жил, пока над альбомом работал. И жизнь в Берлине не дает расслабляться. Но когда я слушаю альбом, у меня вообще не возникает ощущения вымученности или натянутости. Какие песни наибольшее сопротивление вызывали, не давались? 

Женя: Я помню, “По воде” мы не могли, и так и сяк думали, много вариаций крутили. И вот мы как-то с Дулькой пообщались вечерком и хорошо прям стало, видимо, как-то это случилось просто. Знаешь, когда долго делаешь, крутишь-вертишь, долго не получается — дух падает, начинаешь думать, что, наверное, уже и не получится. Да там с каждой песней такое! Тут у Светы лучше спросить, она же все-таки сочиняла эти песни. 

— Что скажешь, Света, какие у тебя песни больше душевных сил забрали? 

Света: Да ничего не забирали, никаких сил! Все было легко и радостно. И более того, ты очень хорошо сказала, что нет ощущения натянутости или вымученности, не дай бог бы оно было! Это был бы тогда не альбом, а таскание гирь, что ли? Это же действительно праздник создания музыки. Это же вдохновение, порхание! 

— Света, это твой не первый опыт сотворчества с другим музыкантом. Расскажи, пожалуйста, чем этот опыт отличался? И еще у вас в пресс-релизе было написано: “Карова Белая” — новый альбом Светы Бень, но по сути полноценная коллаборация двух артистов. А вот скажите, все-таки сольник или коллаба? И где проходит эта грань между сотворчеством и просто продюсированием? 

Света: Мне кажется, это полноценное сотворчество. Была идея записать песни, которые накопились и хотели быть явленными во всей своей силе. Но я не музыкант, я сонграйтер. Я пишу песни, но не умею их играть, и в моей голове они звучат каким-то своим образом. Мне кажется, что это всем слышно, но нифига никому не слышно, как они звучат на самом деле. Я, когда играю, как будто показываю 10% от песни, от ее потенциала, от всего здания, которое есть. Повторяю, что это больше похоже на фундамент или на пьесу, которую еще только написал драматург, но пока не поставил режиссер, или на сценарий, по которому еще не снято кино. И так прекрасно, что мы записали не просто, как я играю эти песни, вот таким фундаментом их не показали. Не просто я с укулеле или на гармошке сыграла, как делаю на концертах. А что при записи Женя внес во все это колоссальные вложения — мыслительные, идейные, свои навыки, свои чудеса, свое мышление фантастическое. Все это было настолько огромным и настолько достраивающим этот имеющийся фундамент. Повторю, что я бы сравнила это с тем, что я принесла пьесу, а Женя как режиссер поставил спектакль. Поэтому я даже не стала бы говорить, что это сольник, не сольник, но поскольку материал мой и песни мои изначально, то, наверное, можно говорить что-то в этом роде. Но я бы точно не стала называть это сольником, а полноценной сотворческой работой. 

И был еще вопрос о том, чем это отличается от работы с другими музыкантами и композиторами, с которыми я делала что-то вместе. Наверное, тем, что все, с кем я сотрудничала, приносили видение, свойственное им. И оно было очень мощное и отличалось, конечно, от моего. Они делали так, как я бы даже не могла подумать. А Женя все делал так, как я бы сделала сама, если бы умела играть и делать саундпродюсирование. Изначально это было мне очень близко. Я потом [об этом] задумалась, и секрет очень прост. Максим Жбанков как-то описывал Женин стиль музыкальный, и там звучало неоиндастриал или постиндастриал, дарк-фолк, еще какие-то определения. А я понимаю, что это вообще-то музыка, которую я люблю и которая всю жизнь звучит в моей голове, когда я играю свои песни. Как будто я впервые в жизни столкнулась с возможностью сделать песни так, как они должны были прозвучать изначально, как задумывались в моей голове. Вот, пожалуй, в этом уникальный, чудесный опыт. За что, Женя, тебе большое спасибо еще раз.

— Женя, а тебе есть что сказать насчет того, где проходит грань между сотворчеством и помощью? 

Женя: Изначально я хотел Светин альбом сделать, [потому что] мне казалось, что никто этого не сделает так, как я могу это сделать. Это было мне самому очень надо. Я записал свой альбом практически уже в 2024-м году. И мне всегда нужно время для передышки, и в это время я люблю заниматься сторонними проектами. В конце, когда материал записали, у друзей мнения разошлись, но я был за то, чтобы это все-таки был сольный альбом. По разным причинам. Но за директором группы, Саша [Богданов] сказал: меня больше такой вариант устраивает, за ним последнее слово. Я говорю: хорошо, тогда пишем “Точку К”. 

Процесс аранжировки такого рода — это такой оккультный творческий акт. Поэтому где эти границы, я не знаю. Было так [в истории], Пи Джей Харви с кем-то играла — все песни ее, а он все придумал, всю инструменталку сделал — вот это коллаборация. А в других случаях так не делалось. Рик Рубин же, когда Джонни Кэша писал, это был сольный альбом, а он продюсер. Люди делают по-разному. Мы сделали в данном случае так. Раз мы так сделали, значит, так и есть. 

— Все получилось просто супер! Мне кажется, и я много прочитала таких отзывов, что благодаря вот именно этим аранжировкам, каждому звуку, вдоху, выдоху, музыкальной партии, максимально раскрывается поэтический гений Светиных песен. Но еще интересно, что мы увидели, мир увидел очень мощного, талантливого музыкального продюсера. Я имею в виду, Женя, что в своем сольном творчестве ты будто бы не разрешал себе выходить за рамки какого-то одного жанра. А здесь каждая песня — это какой-то немножко другой жанр. Можно ли ожидать, что это станет таким толчком и что твоя собственная музыка как-то поменяется? 

Женя: Я не знаю, ее нет еще. Пока нет материала, я вообще не понимаю. Еще концерты впереди. Посмотрим, как будет. Хотелось бы еще что-то написать хорошее. А каким оно будет — вообще непонятно. Будем надеяться, что чем-то интересным. Хочется, чтобы было интересно.

Света: И я хотела добавить, что мне кажется, что у Жени в его творчестве тоже все очень разное, и что он никогда не играл что-то одно, совсем однообразно, что все треки очень разные. И думаю, что это очень здорово — быть очень разным. 

— Мне хочется еще немножко вернуться назад. Вы немного рассказывали об этом, но как вообще получилось, что вы поехали в тот самый тур весной 2025-го? Насколько я понимаю, Женя тогда еще не уехал из Беларуси. И что там такое происходило во время этих прогулок по Берлину, что привело к записи этого альбома? 

Женя: Я чуть-чуть скажу. Я просто не слушал “Серебряную Свадьбу” нормально никогда. Я зафановал на “Зеркальный шар” и на альбом “Прием!”. Это был для меня другой акт, человек трагического порядка, соул-музыкант. И когда мы в туре играли, я заметил, какие проблемы у Светы, где прямо явно не то. Я увидел, что не умею так писать песни, у меня по-другому. Это не то чтобы даже сравнение, но мне интересно в это окунуться. А Свете могло быть интересно в моем музле побыть, потому что я в этом что-то знаю и могу много времени этому посвятить. Вот это было очевидно на концертах. Потом понимание пришло, что надо писать материал. И оно вовремя — спонтанно, случайно — но вовремя все происходит.

— Света, ты рассказываешь, что песни рождаются от образов. Откуда пришел образ Каровы Белай, которая стала в итоге заглавной? 

Света: Есть народная сновидческая примета, что если ты видишь белую лошадь, то скоро умрешь. А я бы хотела, чтобы ко мне пришла белая корова, потому что очень люблю коров, и потому что это сакральное, волшебное существо, очень наполненное христианством. Я подумала, что меня слижет обязательно белая корова. Так песня стала появляться. У нее был немножко другой текст, более безнадежный, более грустный. А когда я сидела в Озеранах, возле бочки с водой, мне захотелось этот текст немного переделать. И он переделался, и песня получилась более светлой, мне кажется, максимально светлой. 

— Да, это правда. Какой-то одновременно и душераздирающей. 

Женя (с иронией): Да, как на свадьбу. Очень светлый. 

Света: Ну нет, ну чего? Ну не безнадежно же про вечность, ребята. 

Женя: Я вообще считаю, там нет безнадежных вещей. Все нормально. Мы не занимаемся безнадежными вещами, нет на это сил и времени. 

— Ну, это, кстати, интересно. В эфире Литрадио, когда обсуждался ваш альбом, тоже возник момент, что часть людей воспринимает его скорее как такой трагический, очень грустный. А часть говорит: ну нет, есть еще и эта часть, которая дает надежду.

Света: Не знаю, там ни одной грустной песни. Откуда взялись какие-то аллюзии на то, что там грустные песни? Пусть сходят на Swans и потом послушают наш альбом. Это просто легчайший, практически танцевальный альбом. 

Женя: Танцевальный. 

— Мой опыт, например, таков, что я вначале слушала альбом не по порядку, а несколько песен, в основном тех, которые на беларуском. Таких, которые я для себя выбрала как самые трагические. Меня к ним как-то тянуло. И я помню, что я несколько раз все выплакала под них хорошенько, а после этого как будто бы уже освободилось место для других песен и эмоций, и они потихоньку стали все раскрываться. Там появилось очень много нюансов. Так что не знаю, возможно, дело в количестве прослушиваний или в чем-то таком. 

Света: Дело вот в чем. Там есть действительно одна песня очень грустная, но эта песня народная, в ней действительно никаких надежд никто не питает. Но там есть стоическое принятие своей судьбы, что тоже свойственно народному творчеству и очень мне близко. Надо было не слушать “Жураўку” вообще. Или да, слушать и горевать. 

— Мне кажется, это очень важный процесс — дать себе отгоревать, выплакать, чтобы увидеть просвет. Все много пишут, что ваш альбом стал опорой, поддержкой. Что для вас самих, какие песни, книги, может быть, фильмы становятся такой опорой, поддержкой? К чему вы возвращаетесь в жизни периодически или что прямо сейчас слушаете, читаете? 

Света: Я читаю сейчас книгу о космосе и о черных дырах. Космические исследования и научные факты меня очень бодрят и поддерживают. В них много метафизики, красоты и стройности. Я благодарна миру научпопа. Большую бодрость мне дает музыка бразильских фавел. Вот там уж по-настоящему происходят ужас и грусть, и кошмар. А люди веселятся, пляшут и очень дерзко, радостно себя ведут. Вот поэтому я слушаю такую музыку. 

Женя: Я поначинал великих читать, но не закончил. Читаю анекдоты категории Б в телеграм-канале. И все, больше ничего. Ближайшее время отдыхаю, пытаюсь успеть перед концертами. И музыки не слушаю. Для передачи на радио послушал кассетные микстейпы корейского психоделического рока. Но сейчас нет сил, ничего не хочется. Я слушаю шум природы, иногда что-то на ютюбчике посмотрю, но собираюсь закончить Декарта читать, Достоевского. Про Рафаэля книга на польском. И Норштейн лежит, “Снег на траве”. Может, на пенсии дочитаю. 

— Кстати, расскажите, как вы вообще узнали про Наркевича-Ёдку? Почему он стал частью визуального воплощения альбома?

Света: Я не помню, когда и где впервые услышала, но было это очень давно, может, лет 10 назад, может, даже больше. Тогда как раз в каком-то издательстве вышла научно-исследовательская книга про его жизнь и изобретения. Я параллельно узнала о том, что он был, и о том, что выходит книга. Я побежала сразу же в Академкнигу, купила эту книжку и носилась с ней, всем ее показывала. Позже снимались ролики, вроде цикла передач, где всякие беларуские артисты рассказывали о том, что их вдохновило и обрадовало. Я записала целый ролик про Наркевича-Ёдку. Потом я съездила еще в Наднеман, где у него было поместье. Я вообще хотела купить дом в этом поместье, но, конечно же, никакого дома у меня так и не появилось. Но зато было всегда интересно про него рассказывать, как про чудесного волшебника от науки. И вот совсем недавно я Жене про него рассказывала, делилась таким своим любимым человеком, фигурой, которая меня вдохновляет. А потом вдруг остро встал вопрос, что надо делать обложку. А идей никаких не было. И меня прямо пронзил ток, что надо делать обложку-оммаж Наркевичу-Ёдке. Посвящение и любовь. И трансляция восторга нашего. 

— Действительно сложно себе придумать лучшее визуальное воплощение. 

Света: Я думаю, это лучше, чем покупать дом. 

— Когда я слышу, что этот альбом записывался на передвижной студии Неман-9, у меня возникает какой-то образ из мультфильмов Миядзаки, ходячий замок, что-то сказочное и волшебное. Из чего на самом деле состоит студия? Может, там есть какие-то необычные инструменты, которые поучаствовали в записи альбома?

Женя: Из необычных инструментов у меня есть фисгармония, которой 100 лет, Вожыку респект, подвез такую штуку, она в “Котиках” звучит. У меня нет своего дома, я скитаюсь, то в Минске, то в Гродно, то в Субботниках, то в Смородинке, то еще где-то. И как многие, я имею небольшой сетап. В звуковую карточку, компьютер, микрофон я уже не буду, наверное, технически лезть, что у меня есть. Но я живу так, что стараюсь использовать акустические свойства места. Сердце студии — это нормальный микрофон и конденсаторы, а все остальное — гитара акустическая, деревня, звуки. Душок здесь есть, конечно, особый, потому что это все-таки пограничье. 

— На что будут похожи предстоящие концерты? Это будет какой-то минималистичный минимализм или, может быть, представление? 

Света: Максималистичный максимализм. Нет, это будет похоже на концерт. Вот у меня недавно был такой прекрасный случай, когда я писала пресс-релиз. Меня как раз попросили сказать, что будет происходить на концерте. И я так разозлилась. Ну, в смысле, что, блин, будет происходить на концерте?! Я пишу в таком злом состоянии: “Артистка выйдет на сцену”, а Т9 меня поправил, потому что я чего-то ошиблась с буквами, и выдал такую фразу: “Аферистка выйдет на сцену”. Конечно, мне не хватило духу отправить такой правдивый пресс-релиз, но, в общем, аферистка выйдет на сцену, будет петь и играть, и будет играть прекрасный музыкант и аранжировщик, саундпродюсер Женя Кучмейно, и будет звучать музыка, и будут зрители в зале стоять или сидеть, и будет на баре что-то продаваться. И, в общем, все, что вы можете себе представить, как происходит обычный концерт, так они и пройдут, но только лучше, чем вы привыкли. Вообще ходите на концерты, мы, конечно, будем самые хорошие. 

— Отлично. И финальный вопрос про то, какой план после концертов. Есть ли уже творческие задумки или, может быть, наконец-то выдохнуть и лежать немножко на диване?

Света: Жень, расскажи свои планы. 

Женя: Я хочу записать самый лучший альбом во Вселенной. Я его завтра запишу. 

— Мы очень ждем! Света, у тебя? 

Света: А я думаю заняться виноделием, например. Но еще я сдаю спектакль на днях буквально, про черную дыру. А еще недавно как раз параллельно с альбомом у нас произошла такая прекрасная штука, мы записали аудиоспектакль, в котором Женя является композитором, автором музыки к песням на стихи Зинаиды Бондариной, прекрасной нашей беларуской поэтессы 20–30-х годов, эпохи “Маладняка”. И этот спектакль, который называется “Ператварыўшыся імгненна ў аганёк”, сейчас можно всюду слушать, и на ютюбе, и на всяких цифровых площадках. Есть идея сделать песни и музыку к этому спектаклю в виде отдельного релиза. Впереди еще куча концертов, а потом посмотрим. Какое-то еще новое приключение.

Женя: Мы издали радиоспектакль и хотели издать его на всех площадках, типа Spotify. Чтобы люди могли просто как треки послушать, и песни, и музыкальные зарисовки, в качестве музыкального альбома. Вот то, что есть в планах на будущее. 

— Спасибо, что про него упомянули. Я как-то малодушно решила уже пропустить этот свой вопрос. Это очень красивый проект, который заслуживает внимания, я его тоже несколько раз переслушала, и, наверное, чуть больше стала понимать, о чем говорит главред Литрадио Паша Антипов, что порой жизнь удивительнее, чем литература. Потому что я с удивлением нашла в биографии и творчестве Зинаиды Бондариной много перекличек с историей моей семьи и моей собственной сейчас. Может, раз вы про него вспомнили, расскажете, что для вас было самым удивительным, когда вы работали с этим материалом? 

Света: Как-то получилось, что про нее очень мало материала вообще, в принципе сохранившихся сведений. И это было целое увлекательное архивное приключение, поиски разных маленьких фактов и произведений, которые были незнакомы широкому кругу читателей. Это труднонаходимая литература. И это был такой кропотливый поиск. Мы начали с того, что прочли ее очень советские стихи, и это было даже грустно, и было непонятно, за что зацепиться. Но потом Инга Зингевич, режиссер этого спектакля, нашла фразу, что вдова Тарашкевича Ниженковская назвала ее беларуским Дон Кихотом. И нас так вдохновила эта фраза — “беларуский Дон Кихот”, что мы стали опираться на этот какой-то очень мощный, мужественный, прекрасный, восхитительный и сильный образ. А потом еще добавилась Женина музыка, мы поэтому Женю и пригласили быть композитором, потому что у него героическая музыка, очень вдохновляющая, очень сильная. 

Женя: Во-первых, у меня не было опыта такого, чтобы накладывать музыку на чужие стихи, делать из них песню. Это было интересно. Во-вторых, там гродненские места, о которых она рассказывала, тоже особенно тепло было делать. Я словно на себя примерил ту часть, те улочки, про которые она рассказывала, потому что сам много бывал там. Странное столкновение времен, она в тех временах, революционных, а я в XXI веке, это все странно и сказочно, тут в Озеранах тоже все делалось. И получилась эта работа, как сон такой. 

— Да, это правда. Какие удивительные рифмы случаются. Меня, если честно, захватили эти песни: ты приезжал в Варшаву и сыграл их на паре концертов, и я добыла себе книгу. Это было не так уж и просто, потому что часть книг сейчас зависла где-то на складе, недавно умер издатель, и не решилась их судьба. И я свой экземпляр заказывала откуда-то из Берлина. Это лишний раз подчеркивает всю сложность того, как мы, беларусы, десятилетиями куда-то выезжаем, книги запрещаются, не продаются, и как все сложно. И все равно остается место для какой-то силы, надежды и света. И я уже немножко подступаю к концу. А, простите, нам еще прислали вопрос, Маша Лаппо спрашивает: можно ли подробнее узнать о тексте песни “Человек Тряпичный” и как формировался ее звук? 

Света: Ну, текст есть. Вот он там в песне, комментариев к нему нету. Это очень прозрачное, простодушное изложение общечеловеческой истории. Как формировался звук, Женя может рассказать. 

Женя: Я, в общем, долбил со всей дури. Одной рукой держал том барабанный, который нашел тут у Лешека на поле, вот в этот мокрый том раздутый долбил палкой, которую обмотал скотчем на краю. И она еще даже в середине записи сломалась. Я в итоге начал острым долбить, поэтому звук во второй части песни становится другим. Это я выдолбил монолитом. Целым дублем эту ритмическую секцию, для Светы было важно, чтобы она не поменялась. А что касается гитары, этот звук — это перегруз телевизора, который я наруливал в цифровом виде. Я использовал эмуляторы телевизора, очень долго комбинировал их между собой. И вот получился такой странный звук, тем-то он и интересен. Вокал тоже у нас не сразу получался. Мы не могли понять динамически, Свете надо петь мягче или надо петь средне как-то. И мы это поняли, только когда уже в Берлин поехали, что все-таки надо максимально по полной, выплескивать всю динамику вокалом. И он получился такой динамичный. 

Света: Да, это очень смешно, потому что я записала вариант более сдержанный, потому что мне не хотелось рвать эмоции. Это всегда немножко фальшиво может прозвучать или как-то надуманно, но я спела сдержанно. А потом я говорю: Женя, а чего ты так сдержанно сыграл? Там нужен какой-то такой пещерный индастриал. А Женя говорит: так ты тогда спой по-другому. И пришлось все перепеть. И тогда Женя по-другому сыграл. И все так классно сложилось.

— Мне кажется, еще кто-то отмечал страшный рык на бэквокале, который тоже добавляет… 

Света: Дааа!

Женя: В тихой части рык Светин, она сама напела бабулю такую. А вот этот рык уже я напел бэквокалистом. Я просто хотел добавить такой хрипотцы, может, гранжевой, или какой-то такой. Потому что Света тоже хотела, чтобы песня была шаманская. А я вместе с тем хотел, чтобы она была немножко индустриальной. Уже потом, когда мы поняли, что она должна быть напористая, раз напористая, то значит и рык этот. Я его не хотел оставлять, попробовал и отбраковал. Но Света приехала на финальную сессию, посмотрела, говорит: давай, хорошо будет.